Глава 1. 5 мая 1941 года. Сталин объявляет наступательную войну

Империалистическая великодержавная политика, с самого начала свойственная Советскому государству, незаметно для общественности обрела и видимое внешнее выражение, а именно в государственном гербе СССР, сохранявшемся вплоть до 1991 г. На изображении этого герба серп и молот, обрамленные подстрекательским лозунгом на многих языках: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», угрожающе и грубо обременяют весь земной шар. Здесь столь впечатляюще проявляется провозглашенная со всей ясностью как Лениным, так и Сталиным цель мирового господства коммунистической советской власти или, как они это называли, «победы социализма во всем мире». Не кто иной, как Ленин, продемонстрировал это 6 декабря 1920 г., когда заявил в своей речи, что дело за тем, чтобы использовать расхождения и противоречия среди капиталистических государств и «натравить» их друг на друга, «двинуть ножи таких негодяев, как капиталистические воры, друг против друга», «поскольку, если ссорятся два вора, то выигрывает честный третий. Как только мы будем достаточно сильны, чтобы опрокинуть весь капитализм, мы тотчас схватим его за горло». «Победа коммунистической революции во всех странах неизбежна, – объявил он уже 6 марта 1920 г. – В не столь отдаленном будущем эта победа будет обеспечена.»[8]

И, как показывает уже известная речь Сталина на пленуме ЦК ВКП(б) в июле 1925 г., Сталин также давно являлся приверженцем этого принципа большевизма. Он заявил тогда: «Если начнется война, то мы не останемся в бездействии – мы выступим, но выступим последними. И мы бросим решающую гирю на чашу весов, гирю, которая сможет сыграть определяющую роль». Вопреки противоположным утверждениям, «доктрина Сталина», как отмечает с необходимой однозначностью и Александр Некрич,[9] никогда не была отброшена. Она сохранила свою действенность, и стремление «натравить друг на друга фашистскую Германию и Запад» стало у Сталина, по выражению Дашичева,[10] настоящей «навязчивой идеей». В 1939 г., когда Красная Армия в результате быстро растущего гигантского вооружения стала все более усиливаться, Сталин счел, что настало время вмешаться в кризис «мирового капитализма» военным путем. Уже посол Великобритании сэр Стаффорд Криппс и посол Соединенных Штатов Лоуренс Ф. Штейнгардт обратили внимание на то, что Сталин с 1939 г. хотел вызвать войну не только в Европе, но и в Восточной Азии. Ставшие известными документы Народного комиссариата по иностранным делам (Наркоминдел) позволяют нам судить об этом с достаточной ясностью.[11] «Заключение нашего соглашения с Германией, – сообщал Наркоминдел 1 июля 1940 г. советскому послу в Японии, – было продиктовано желанием войны в Европе.» А в отношении Дальнего Востока в телеграмме из Москвы советским послам в Японии и Китае от 14 июня 1940 г. совершенно аналогично говорится: «Мы согласились бы на любые договоры, которые вызовут столкновение между Японией и Соединенными Штатами». В этих дипломатических директивах неприкрыто ведется речь о «Японско-Американской войне, возникновение которой мы бы охотно увидели». М. Никитин описывает позицию Москвы следующими словами: «Советский Союз, со своей стороны, был заинтересован в отвлечении внимания Англии и США от европейских проблем и в нейтралитете Японии в период разгрома Германии и “освобождения” Европы от капитализма».[12]

19 августа 1939 г. Сталин на неожиданно созванном секретном заседании Политбюро ЦК, в котором участвовали и члены русской секции Коммунистического Интернационала, провозгласил в программной речи, что теперь настало время поднести фитиль военного пожара и к европейской пороховой бочке. Сталин прямо заявил: «если мы примем предложение Германии о заключении пакта о ненападении с ними», то следует исходить из того, что «они, естественно, нападут на Польшу, и вмешательство Франции и Англии в эту войну станет неизбежным». Вызванные этим «серьезные волнения и беспорядки» привели бы, как он заявил, к дестабилизации Западной Европы без того, чтобы «мы», Советский Союз, были бы сразу же втянуты в конфликт. И он сделал перед своими ближайшими товарищами вывод, провозглашенный еще в 1925 г.: что тем самым «мы можем надеяться на выгодное для нас вступление в войну». На взгляд Сталина, теперь появилось «широкое поле деятельности для развертывания мировой революции», иными словами – для никогда не отбрасывавшейся цели советизации Европы и для установления большевистского господства. И он закончил призывом: «Товарищи! В интересах СССР, родины трудящихся, вперед, к началу войны между Рейхом и капиталистическим англо-французским блоком». В качестве первого этапа установления имперского господства Сталин охарактеризовал большевизацию Германии и Западной Европы. Через четыре дня после этой тайной речи, 23 августа 1939 г., между представителями правительства Рейха и правительства СССР был заключен пакт о ненападении с важным секретным дополнительным протоколом.

Подлинность этой речи Сталина от 19 августа 1939 г., которая была передана французскому агентству «Гавас» из Москвы через Женеву «абсолютно надежным источником» и уже в 1939 г. опубликована в томе 17 «Revue de Droit International», до сих пор оспаривается сталинистской пропагандой и ее поклонниками с чрезвычайно примечательной ревностью.[13] Тем временем, уже то обстоятельство, что лично Сталин счел нужным еще 30 ноября 1939 г.[14] опубликовать в партийном органе «Правда» опровергающее интервью под вводящим в заблуждение заголовком «О лживом сообщении агентства Гавас», показывает, в какой мере он ощутил себя разоблаченным. Ведь сам Сталин шел на личные интервью лишь в чрезвычайных случаях.

Как показывает Виктор Суворов, 50 лет официальный Советский Союз, члены ЦК, маршалы, генералы, профессора, академики, историки, идеологи, используя все свое остроумие, с подлинной страстью стремились доказать, что в этот день 19 августа вообще не было заседания Политбюро ЦК. А затем 16 января 1993 г. все это лживое построение рухнуло в один день, когда профессор Волкогонов, биограф Сталина, подтвердил в «Известиях», «что заседание в этот день проводилось и что он сам держал в руках протоколы».[15]

Историк Т.С. Бушуева в рамках научной оценки книг Виктора Суворова, разошедшихся миллионными тиражами, в декабрьском номере журнала «Новый мир» за 1994 г. впервые представила и российской публике дословный текст речи Сталина, записанный, видимо, одним из членов Коминтерна, обнаруженный ею в секретном фонде бывшего спецархива СССР и сам по себе давно известный.[16] Эта эпохальная сталинская речь вошла в сборник материалов конференции общества «Мемориал», проведенной 16 апреля 1995 г. в Новосибирске, и была детально проанализирована и прокомментирована историками Т.С. Бушуевой и И.В. Павловой, а также профессором В.Л. Дорошенко. «Вопрос состоит в том, – писала госпожа д-р Павлова автору 7 августа 1996 г., – готовил ли Сталин наступательную войну, выступал ли он с соответствующей речью 19 августа 1939 г. … Изучение протоколов Политбюро за 1939-41 гг. дает мне дополнительные основания для утвердительного ответа на этот вопрос.» «Анализ показал, – так подытожил результаты своего исследования и профессор Дорошенко, – что текст, несмотря на все возможные искажения, принадлежит Сталину и должен быть оценен как одно из основополагающих свидетельств истории Второй мировой войны.»[17] О том, что Сталин, как установлено, изобличается тем самым в качестве один из основных поджигателей войны, последовательно свидетельствуют все дальнейшие факты и весь ход событий.[18] Согласно Виктору Суворову, 19 августа 1939 г. было днем, когда Сталин начал Вторую мировую войну (в том числе и путем неожиданного удара по японской 6-й армии на Халхин-Голе, приказ о котором он отдал в тот же день). Профессор Лев Копелев сформулировал это 24 декабря 1994 г. иными словами, но не менее ясно: «В 1939 г. мировая война была продолжена гитлеровской и сталинской империями… в новых чудовищных масштабах».[19]

Российские историки теперь давно уже видят и непосредственную связь между 23 августа 1939 г. и 22 июня 1941 г. Пактом с Гитлером от 23 августа 1939 г. Сталин достиг своей первой цели и, как вспоминает маршал Советского Союза Жуков, «был убежден, что он, опираясь на пакт, обведет Гитлера вокруг пальца». «Ну, для начала мы обманули Гитлера», – таково было мнение Сталина, согласно Никите Хрущеву.[20] Пакт от 23 августа 1939 г. воодушевил Гитлера напасть на Польшу и в результате, как ожидалось, вызвать европейскую войну, в которой Советский Союз с 17 сентября 1939 г. участвовал как агрессор, правда, не навлекший на себя объявления войны со стороны западных держав. «Однако оказалось достаточным короткого удара по Польше, – так говорил ответственный руководитель советской политики, председатель Совета Народных Комиссаров Молотов, выступая 31 октября 1939 г. перед Верховным Советом, – со стороны сперва германской армии, а затем – Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей.»[21] По настоятельному желанию Сталина, не должно было остаться даже следов государственного существования Польши.

В результате агрессивных войн против Польши и Финляндии, шантажистской аннексии суверенных республик – Эстонии, Латвии и Литвы и угрозы войны против Румынии Советский Союз после договоров с Гитлером смог увеличить свою территорию на 426000 кв. км, что примерно соответствовало площади Германского рейха в 1919 г. Тем самым Сталин разрушил государственные барьеры на своей западной границе, которые защищали и его, и значительно улучшил свою базу для агрессии против Запада. Теперь ему был нужен только следующий шаг, и предпосылки для этого были благоприятны. Ведь политикостратегическое положение Германии, несмотря на ее первоначальные успехи, расценивалось в Москве как критическое. Финал в войне с Англией все больше отодвигался вдаль. А за Великобританией с растущей решимостью стояли США. Вооруженные силы Германии были теперь распылены по всей Европе и скованы противостоянием с Великобританией на фронте от Норвегии до Пиреней. С другой стороны, в Москве очень хорошо знали о неспособности Германии выдержать долгую войну в экономическом плане. А как уязвим был Германский рейх уже в отношении возможности отрезать его от жизненно важных поставок нефти из Румынии! Детальный анализ экономического и военного положения Рейха породил в Москве убеждение, что Германия будет все больше впадать в безнадежную слабость. То, что «советское руководство испытывало страх перед Германией и ее вооруженными силами», является, согласно М. Никитину, дезинформацией со стороны просталинской историографии.[22]

В этой ситуации конца 1940 года, когда военная ситуация Германии и ее «партнера по оси» Италии все более усложнялась, Сталин через Молотова передал в Берлин 12-13 ноября 1940 г. требования, которые сводились к распространению советской «сферы влияния» на Болгарию, Румынию, Венгрию, Югославию и Грецию, то есть на всю Юго-Восточную Европу, а на севере – на Финляндию, с которой ведь только в марте этого года был торжественно заключен мирный договор. Был затронут даже так называемый «шведский вопрос». Иными словами, Советский Союз теперь претендовал на господствующую позицию во всей Восточной Европе и в бассейне Балтийского моря, требуя, кроме того, создания баз у черноморских проливов и свободы передвижения по балтийским проливам (Большой Бельт, Малый Бельт, Зунд, Каттегат, Скагеррак), так что Рейх, боровшийся за существование, оказывался словно в клещах с севера и с юга.

Эти инсинуации, переданные в ужесточающейся военной обстановке, были столь вызывающими, что практически оставляли Германии только выбор – сдаться или сражаться. Речь шла о преднамеренной рассчитанной провокации, в которой представляет интерес в первую очередь психологический мотив, поскольку он позволяет понять, как уверенно и сильно должен был уже чувствовать себя Сталин к этому моменту. А именно, если бы он, как не раз сообщало немецкое посольство в Москве, действительно боялся Гитлера, то он едва ли стал бы провоцировать его таким способом, который, по оценке Эрнста Топича, был равносилен «Соммации» [от слова «Сомма»], едва скрываемому требованию капитулировать. Молотов в дни своей берлинской миссии постоянно и интенсивно обменивался телеграммами со Сталиным,[23] из чего несомненно следует, что он действовал по прямым указаниям Сталина.

То, что с миссией Молотова действительно связывался вызов, следует и из заметок, которые уверенно записала перед своей смертью в 1964 г. Ванда Василевская, когда-то – председатель Союза польских патриотов (коммунистов).[24] «Я вспоминаю, – писала госпожа Василевская, пользовавшаяся особой благосклонностью Сталина, – что мы, коммунисты, независимо от официальной позиции советского правительства, придерживались мнения, что это (дружеское отношение к Германии) является лишь тактикой советского правительства и что в действительности дела обстоят совершенно иначе. Ведь нельзя забывать, что для каждого из нас уже тогда было ясно: должна грянуть германско-советская война… Независимо от официальных заявлений мы считали, что грядет война, и мы ожидали ее день ото дня. Весной 1940 г. я в первый раз была в Москве у Сталина, и уже тогда (когда на восточной границе стояли целых шесть немецких дивизий) Сталин сказал мне, что рано или поздно будет война с немцами. Так что уже тогда я имела заверение высшего авторитета и подтверждение, что мы были правы, когда ожидали войны.» Показательно то, что Ванда Василевская сообщает о беседе в дни миссии Молотова, в конце 1940 г., с первым секретарем ЦК КП(б) Белоруссии Пономаренко, позднее – начальником центрального Штаба партизанского движения, слова которого она передает так: «Молотов был в Берлине. Он только что вернулся. Будет война. Она наверняка начнется весной 1941 г., но мы должны готовиться уже сейчас».

Конечно, чувство превосходства Сталина, нашедшее выражение в раскрытии его агрессивных намерений, было вполне обоснованным, стоит только бросить взгляд на поистине гигантское советское производство вооружений, которое в то время набирало полные обороты.[25] Так, уже через полгода, ко дню начала войны 22 июня 1941 г., Красная Армия имела не менее 24000 танков, из них 1861 типов Т-34 и КВ (Клим Ворошилов), которым не было равных во всем мире и которых в 1940 г. было произведено 358, а в первом полугодии 1941 г. – уже 1503. Военно-воздушные силы Красной Армии только с 1938 г. получили в целом 23245 военных самолетов, в т. ч. 3719 машин новейшей конструкции. Далее, Красная Армия обладала 148000 орудий и гранатометов всех видов и систем. В состав Военно-Морского Красного Флота, наряду с множеством кораблей других типов, входила уже 291 подводная лодка (по российским данным – не менее 213)[26] – исключительно наступательное оружие. Тем самым советская армия имела более крупную флотилию подводных лодок, чем все другие страны мира, и более чем вчетверо превосходила по числу подводных лодок ведущую морскую державу – Великобританию.

Что касается советских танковых войск, то они, по оценке компетентного эксперта, маршала бронетанковых войск Полубоярова, как по численности, так и по своему «техническому оснащению, своим организационным формам и своим боевым качествам» превосходили любые зарубежные силы.[27] Это касалось не только непревзойденного среднего танка Т-34 и тяжелого танка КВ, но и так называемых старых моделей – Т-26, БТ-7, Т-28 и Т-35, последние из которых – средний танк Т-28 и тяжелый танк Т-35 – почти по всем боевым качествам и техническим данным явно превосходили немецкие боевые танки моделей III и IV. Да и массовый, произведенный в количестве около 9000 штук советский быстроходный танк БТ-7 еще превосходил немецкий стандартный танк Р III по вооружению, броне, мощности, скорости и радиусу действий.[28] В отношении вооружения многих разновидностей танка III это относилось даже к легкому танку Т-26. Точно так же поступившие на вооружение с 1940 г. 3719 советских самолетов новейших моделей, истребители МиГ-3, ЛаГГ-3, Як-1, пикирующий бомбардировщик Пе-2 и штурмовик Ил-2, которых было произведено 2650 только за первое полугодие 1941 г., ни в чем не уступали сравнимым немецким моделям, превосходя их уже по своей скорости. Но и более старые советские модели отличались солидными характеристиками и, как известный истребитель Поликарпова И-16 «Рата» (Крыса), вполне могли представлять угрозу и для немецких бомбардировщиков уже в силу своей маневренности. Наконец, и артиллерия Красной Армии, включая многоствольную реактивную установку БМ-13, 76-миллиметровую дивизионную пушку, 122-миллиметровую гаубицу, 152-миллиметровую пушку-гаубицу, отчасти обладала качествами, вызывавшими изумление немецкого командования. Все эти выводы подтверждены и еще подкреплены новыми российскими исследованиями.

Численное и материальное превосходство войск Красной Армии 22 июня 1941 г. вытекает из простого сопоставления сил. Так, в ее состав уже 15 мая 1941 г., как докладывал Сталину Генеральный штаб, входили 303 дивизии, из которых к этому моменту 258 дивизий и 165 авиационных эскадр были сосредоточены для наступления против Германии, Финляндии и Румынии. Вопреки прежним утверждениям, все эти соединения в результате негласного пополнения резервистами уже почти достигли своего мобилизационного штатного состава.[29] Однако число дивизий 303, о котором доложил Генеральный штаб Красной Армии Сталину 15 мая 1941 г., в результате шедшего вовсю формирования новых соединений к началу войны еще более возросло, так что, например, к началу августа 1941 г. только германской и ее союзным армиям противостояли на фронте 330-350 дивизий,[30] что означает совокупную мощь Красной Армии на этот момент, по меньшей мере, в 375 дивизий. 3550 немецких танков и штурмовых орудий противостояли, по российским данным, 14000-15000 советских танков – число, которое, однако (при совокупном количестве 24000 танков), наверняка занижено, особенно если учесть, что из 92-х механизированных дивизий (по состоянию на 15 мая) целых 88 были развернуты у западной границы, а наряду с этим имелись также многочисленные самостоятельные танковые подразделения, например – в составе кавалерийских и стрелковых дивизий, что приблизительно означает в совокупности 22000 танков. Кроме того, 1700 немецких танков относились к совершенно недостаточным типам Р I и Р II, а также к легким чешским танкам Р 38, так что лишь 1850 немецких танков и штурмовых орудий были вообще в состоянии противостоять советскому противнику.

2500 готовым к бою немецким самолетам (по другим данным – 2121) из общего количества 23245 наличных советских машин противостояли, якобы, лишь 10000-13500 самолетов, которые, даже будучи машинами «старых» образцов, в критических ситуациях все же появлялись и доставляли хлопоты немецким Люфтваффе, как жаловался в своих дневниках сам рейхсминистр д-р Геббельс. А 7146 немецким артиллерийским стволам противостояли, по российским данным, 37000 из общего количества 148000 орудий и гранатометов, переданных советской военной промышленностью Красной Армии. Поскольку, не считая резервов Главного командования, уже 15 мая 1941 г. 248 из 303 наличных дивизий и 165 из 218 наличных авиационных эскадр были сконцентрированы «на западе», то и доля находящегося там оружия была, очевидно, больше. Но даже согласно приведенным цифрам, на стороне Красной Армии 22 июня 1941 г. имелось 5-6-кратное превосходство в танках, 5-6-кратное – в самолетах и 5-10-кратное, если не больше, превосходство в артиллерийских стволах. При этом необходимо учесть, что серийный выпуск современного оружия только начался и скачкообразное нарастание объема производства не только предусматривалось, но и, несмотря на огромные потери промышленных мощностей в результате выигрыша немцев в пространстве, действительно было достигнуто уже во второй половине 1941 г.

На материальной основе гигантского и все быстрее развивавшегося боевого вооружения Красная Армия разработала авантюрную военную теорию, односторонне приуроченную к идее нападения.[31] Для этой военной доктрины было характерно отсутствие понятий «агрессивной войны», а также «несправедливой войны», как только речь заходила о Советском Союзе как воюющей стороне. Уже Ленин провозгласил, что дело не в том, кто нападает первым, кто совершает первый выстрел, а в причинах войны, в ее целях и в классах, которые ее ведут.[32] Для Ленина и Сталина всякая агрессивная война Советского Союза против любой страны всегда заведомо являлась чисто оборонительной войной – и тем самым в любом случае справедливой и нравственной войной, в результате чего исчезало также различие между превентивным ударом и контрударом. Впрочем, советская военная теория исходила из предпосылки, что войны сегодня больше не объявляются, поскольку любая нападающая сторона имеет естественное стремление обеспечить себе преимущество момента внезапности. «Внезапность парализует, – говорится уже в Полевом уставе 1939 г., – поэтому все боевые действия должны совершаться при величайшей маскировке и с величайшей быстротой.» Внезапно, без настоящего объявления войны начались и советские нападения на Польшу и Финляндию в 1939 г. В результате внезапного начала войны боевые действия должны были сразу же перенестись на территорию противника, и тем самым с начала военных действий должна была быть захвачена инициатива.

Имея в виду подготовку к нападению весной 1941 г., принципы советской военной доктрины можно обобщить в следующих тезисах:[33]

1. РККА (Рабоче-Крестьянская Красная Армия) – это «наступательная армия», «самая наступательная изо всех армий».

2. Война всегда и в любом случае будет вестись на вражеской территории и завершаться, при малых собственных жертвах, полным разгромом противника.

3. Пролетариат в стране противника является потенциальным союзником советской власти и будет поддерживать борьбу Красной Армии восстаниями в тылу вражеского войска.

4. Подготовка войны – это подготовка нападения, оборонительные меры служат исключительно обеспечению подготовки нападения и проведению наступательных операций на соседних направлениях.

5. Возможность вторжения вражеских вооруженных сил на территорию СССР исключена.

Как будет показано, все советские меры ориентировались на эти принципы. Впрочем, догма о непобедимости и «легкой победе» Красной Армии имела в 1941 г. силу закона и не подлежала теоретическому обсуждению. Отклонения от официального учения считались оппозицией против генеральной линии партии и, тем самым, Сталина и почти гарантированно имели для соответствующего лица смертоносные последствия.

О том, каким образом прививалось военнослужащим Красной Армии и Военно-Морского Флота, красноармейцам и краснофлотцам, чувство непобедимости вооруженных сил Советского Союза, немцы получили после начала войны обширную информацию. Так, советский подполковник Генерального штаба Андрушат[34] (39-й стрелковый корпус), имевший возможность перебежать на немецкую сторону, уже 25 апреля 1941 г. сообщал о массированном пропагандистском воздействии, оставлявшем в войсках глубокие следы: «Политкомиссары постоянно подчеркивают, что война будет происходить на чужой территории, а никак не на своей… Советский Союз будет всегда побеждать, так как имеет в среде любого противника бесчисленных союзников… Исходя из докладов политкомиссаров, Красная Армия считает себя лучшей в мире. Поэтому, дескать, ее никто не сможет разбить. Царит чудовищная собственная переоценка». Советские офицеры вновь и вновь высказывались таким же образом и после начала войны. Например, майор Филиппов (29-й стрелковый корпус) сообщал 26 июня 1941 г. о царящем в войсках «мнении, что Красную Армию нельзя победить».[35] Это соответствовало тому, что выразили полковник Любимов и майор Михайлов (оба 49-я танковая дивизия) 4 августа 1941 г., когда говорили о «существующей в полном объеме убежденности», «что Красная Армия вооружена и подготовлена наилучшим образом и тем самым непобедима».[36] Майор Орнушков (11-я танковая дивизия) также был «твердо убежден в том, что русскую армию нельзя разбить».[37] Он заявил 6 августа 1941 г.: «Согласно развернутой для Красной Армии пропаганде, русский народ тоже мог питать величайшее доверие к своим вооруженным силам. Военная периодика, печать, кино и радио вновь и вновь подчеркивают гигантское развитие танковых и военно-воздушных сил». Подполковник Ляпин (1-я мотострелковая дивизия) сообщил 16 сентября 1941 г., как низко, напротив, расценивались боевые качества немецких танков.[38]

И все время подразумевалось то, что лейтенант Ильин (из штаба 964-го стрелкового полка 296-й стрелковой дивизии), охарактеризованный как необычайно интеллигентный человек, студент-филолог, метко подтвердил допрашивавшим его немцам 3 января 1942 г.: «В России вплоть до первых месяцев войны все еще твердо рассчитывали, что внутри Германии вспыхнут волнения».[39] В отношении дальнейших перспектив Советского Союза генерал-майор Зеруленков, командир 51-й стрелковой дивизии, заявил 10 октября 1941 г., когда еще полным ходом шло немецкое наступление на Москву, что СССР уже зимой будет в состоянии сформировать 300-400 дивизий.[40] Это было подчеркнуто комиссаром (и фактически командиром) 176-й стрелковой дивизии Филевым, когда он 11 октября 1941 г. заявил: «Кроме того, Красная Армия была во всех отношениях сильнее немецкой с материальной и численной стороны… Силы Красной Армии еще неизмеримы».[41] А командующий 19-й армией генерал-лейтенант Лукин предостерегал недоверчивых немцев 14 декабря 1941 г., что советская промышленность в состоянии практически каждый день оснащать танковую бригаду с 60-ю танками современных типов Т-34 и КВ.[42]

Приходится ли удивляться при таких господствующих настроениях, что генерал-майор Кирпичников (43-я стрелковая дивизия) говорил о «недооценке, даже полном игнорировании вражеских сил и возможностей»?[43] «Настроение в войсках в начале войны было очень хорошее», – говорил и посланный из Москвы инспектор 96-й стрелковой дивизии генерал-майор Гольцев 17 августа 1941 г.[44] Командующий 32-й армией, высокопоставленный партийный функционер, задним числом сообщал как свидетель в октябре 1941 г. об иллюзии, распространенной еще в первый день войны в Кремле и вообще в Москве, что Красная Армия будет «сражаться только на земле противника», что «война будет вестись на чужой территории».[45] Уже 22 июня 1941 г. в Москве курсировали слухи о взятии войсками Красной Армии Варшавы, Кёнигсберга и Бухареста. Ожидалось, что сообщения, поступающие с фронта, могут быть только позитивными.

Сталин считал неизбежной схватку с Германией с весны 1940 г., и, сознавая растущую силу Красной Армии и ухудшение положения Рейха, он 5 мая 1941 г. использовал в качестве повода выпуск слушателей военных академий, чтобы провозгласить перед командованием армии и широкой военной аудиторией, что перед лицом достигнутого к тому времени превосходства советской армии теперь настал момент, излагая дословно, «от обороны перейти к военной политике наступательных действий». Какое значение имеет это выступление Сталина для вынашиваемых им агрессивных намерений, вытекает уже из того факта, что, вопреки обычной практике, его слова были скрыты от общественности и текст его речи исчез в центральных партийных архивах. Такие сталинские дезинформаторы, как пресловутый генерал Голиков и журналист Безыменский, давно ввели в обиход вводящие в заблуждение версии, проникшие в особенности в западногерманскую историографию и выдававшиеся здесь за доказательство, якобы, мирных намерений Сталина. Правда, в изменившихся политических условиях России после конца Советского Союза не удалось утаить, что наряду с оригинальной версией речи Сталина, хранящейся сейчас в так называемом Президентском архиве и по-прежнему недоступной, существует ее «краткая запись» в Российском центре хранения и изучения документов новейшей истории, при определенных предпосылках доступная интересующимся.

Наши прежние познания об агрессивных намерениях Сталина находят полное подтверждение уже и в этой краткой записи, что теперь побудило Безыменского представить свои старые версии вновь, в известной мере в обновленном облике. Нельзя понять иначе обстоятельную статью под названием «Что же сказал Сталин 5 мая 1941 года?»,[46] появившуюся в журнале «Новое время», ведь здесь в пространных комментариях, обходя решающие пассажи высказываний Сталина, вновь утверждается, что тот заботился исключительно об обороне, а не о нападении и что противоположные интерпретации лишены всяких оснований. В Германии такие словоизлияния тотчас упали на благодатную почву. И за боннским историком Александром Фишером было оставлено право представить в юбилейной статье респектабельной «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» по случаю 50-й годовщины со дня нападения на Советский Союз версию Безыменского, вводящую в заблуждение, как последнее слово пришедшей в движение российской историографии. При этом, ввиду многочисленных доказательств, к данному моменту уже не могло быть сомнений относительно подлинного основного пункта сталинской речи. Военнопленные советские офицеры уже вскоре после начала войны достаточно единодушно проинформировали об этом немцев.

Теперь была предпринята попытка поставить под сомнение значимость и таких свидетельств при помощи взятого с потолка утверждения, что военнопленные не будут говорить правду на допросах. Но верно именно противоположное, и даже в советской военной историографии «показаниям военнопленных солдат, офицеров и генералов, а также перебежчиков» придавалось «существенное значение в качестве первичного источника».[47] Как советское, так и немецкое командование подтверждало правильность этого вывода. «Военнопленные являются важным источником для получения важных данных о враге», – говорится, например, в приказе командира советского 6-го стрелкового корпуса генерал-майора Алексеева и бригадного комиссара Шуликова от 22 июля 1941 г.[48] И совершенно аналогично – в приказе начальника штаба 21-й армии генерал-майора Гордова от 8 августа 1941 г.:[49] «Пленных нужно рассматривать как основной источник сведений о враге». Как показал командир 27-го стрелкового корпуса генерал-майор Артеменко в сентябре 1941 г.,[50] «эти показания были самым главным материалом, который имелся о враге… Итак, немецкий военнопленный оставался единственным надежным информационным и разведывательным материалом. Многие операции начинались лишь затем, чтобы добыть пленных». Немецкий опыт был аналогичен. И в докладе отдела иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск о разведслужбе от 6 мая 1943 г.[51] в Позене [ныне Познань, Польша] подчеркивалось, что «допросы пленных часто являются единственным и самым надежным средством, чтобы действительно выяснить суть дела». Поэтому тот, кто когда-либо производил сравнительное исследование протоколов допросов военнопленных, вновь и вновь поражается чрезвычайной содержательности этих документов.

Первое известное указание на содержание сталинского выступления находится в архивных документах от 17 июля 1941 г., когда командир 53-й стрелковой дивизии полковник Бартенев сообщил, что Сталин на банкете по случаю выпуска воспитанников военных академий в Кремле с ходу отверг тост одного генерал-майора за мирную политику и возразил: «Нет, военная политика!»[52] Шесть молодых офицеров из различных дивизий (8-я и 49-я танковые дивизии, 11-я, 32-я, 240-я мотострелковые дивизии, 290-я стрелковая дивизия) единодушно показали 20 июля 1941 г.: «На выпуске штабных офицеров из военного училища в мае сего года Сталин, в частности, сказал: “Хочет того Германия или нет, но война с Германией будет”.»[53] О начальнике артиллерии 49-й танковой дивизии полковнике Любимове 6 августа 1941 г. говорится: «Пленный подтверждает прежние показания, что Сталин в начале мая на выпуске офицеров из военной академии сказал: “Война с Германией будет безусловно”.»[54] Начальник оперативного отделения штаба 1-й мотострелковой дивизии подполковник Ляпин говорил 15 сентября 1941 г., что в офицерском корпусе «все рассчитывали на начало войны с Германией после того, как Сталин на приеме офицеров 1.5.41 г. в Кремле сказал, что они должны теперь постоянно рассчитывать на войну и очень хорошо готовиться к ней».[55] Хорошо информированный в целом командующий 32-й армией в октябре 1941 г. рассказывал о выступлении Сталина «незадолго до начала войны, по случаю приема выпускников военной академии», что тот подчеркнул большое техническое превосходство Красной Армии над «так называемым непобедимым германским Вермахтом» и заявил, что «неверно считать немецкую армию непобедимой. Из слов Сталина косвенно вытекало, что планировалось нападение на Германию». Кроме того, один из выпускников, старший лейтенант Курильский, 24 марта 1942 г. еще очень точно помнил речь Сталина, произнесенную 5 мая в 18:00 в зале заседаний Верховного Совета в Кремле, Москва, перед выпускниками военных академий.[56] Согласно ему, Сталин сказал: «Германский Вермахт не является непобедимым. Советская Россия имеет лучшие танки, самолеты и артиллерию, чем Германия, и в большем количестве. Поэтому мы рано или поздно будет воевать с германским Вермахтом». В поздний час Сталин поднял тост и, в частности, сказал: «Я пью именно в такое время, когда мы ведем военную политику». Хотя показания отличаются друг от друга в деталях, общим для них является одно: они уже не оставляют сомнений в подлинном смысле высказываний Сталина.

Узловые пункты сталинского выступления 5 мая 1941 г. находят подтверждение и в беседах, которые советник посольства Густав Хильгер вел 18 января 1943 г. с командующим 3-й гвардейской армией генерал-майором Крупенниковым, а 22 июля 1943 г. – с начальником артиллерии 30-й армии генерал-лейтенантом Мазановым. Крупенников,[57] который, как и Мазанов, сам не участвовал в мероприятии в Кремле, правда, считал, «что Сталин слишком осторожен, чтобы так открыто выдавать свои планы», но определенно заявил, «что Сталин годами систематически готовился к войне с Германией и развязал бы ее под подходящим предлогом не позднее весны 1942 г. … Конечной целью Сталина является достижение мирового господства с помощью старых большевистских лозунгов об освобождении трудящихся». Напротив, Мазанов,[58] как пишет Хильгер, проявил себя «в точности информированным о речи Сталина на банкете в Кремле 5.5.1941 г. Хотя сам он на мероприятии не присутствовал, он процитировал высказывание Сталина о необходимости подготовки к наступательной войне почти дословно и затем выразил собственное убеждение, что Сталин развязал бы войну с Германией осенью 1941 г.»

Итак, немцы были проинформированы довольно быстро. И уже 18 октября 1942 г. начальник отдела иностранных армий Востока в Генеральном штабе сухопутных войск, полковник Генерального штаба Гелен направил представителю министерства иностранных дел при Главном командовании сухопутных войск, ротмистру запаса фон Этцдорфу письмо,[59] к которому приложил написанные независимо друг от друга сообщения трех военнопленных советских офицеров, которые «единодушно» утверждали, что Сталин 5 мая 1941 г. на банкете в Кремле «угрожал Германии войной». Гелен подытожил содержание этих сообщений следующим образом: «1). Призыв быть готовыми к войне с Германией. 2). Высказывания о подготовке Красной Армии к войне. 3). Эпоха мирной политики Советского Союза позади. Теперь необходимо расширение Советского Союза на запад силой оружия. Да здравствует активная наступательная политика Советского государства! 4). Начало войны предстоит в не столь отдаленном времени. 5). Высказывания о больших перспективах на победу Советского Союза в войне против Германии». Гелен добавил: «Одно из трех сообщений содержит примечательное высказывание, что существующий мирный договор с Германией “является лишь маскировкой и завесой, за которой можно работать открыто”». В другом источнике полковник Генерального штаба Гелен сослался на высказывания плененных советских офицеров, согласно которым Сталин в мае 1941 г. ковал планы против Германии и говорил перед кругом офицеров, что теперь или никогда есть возможность ликвидировать капитализм, а главным противником в этой борьбе будет Германия.

Однако тревожное содержание сталинского выступления давно стало известно и широкой публике – за счет публикаций советника посольства Хильгера[60] и британского корреспондента в Москве Александра Верта[61] в послевоенные годы. И нет никакого повода сомневаться в сообщениях этих авторов, поскольку речь идет о двух совершенно разных, не связанных друг с другом личностях, которые, исходя из различных соображений, все же в существенной мере пришли к согласию. Хильгер, как он писал, опросил трех попавших в плен высокопоставленных советских офицеров, участников мероприятия в Кремле, сообщения которых совпали почти дословно, хотя они не имели возможности договориться друг с другом. Согласно им, Сталин резко отрицательно отреагировал на тост начальника военной академии имени Фрунзе, генерал-лейтенанта Хозина за мирную политику и заявил, что теперь пора кончать с этим оборонительным лозунгом, поскольку он устарел и с ним нельзя больше добыть ни пяди земли. Мол, Красная Армия должна привыкнуть к мысли, что эпоха мирной политики завершилась и настала эпоха насильственного расширения социалистического фронта. Кто не признаёт необходимости наступательных действий, тот обыватель или дурак. Согласно информации, поступившей к Верту после начала войны, Сталин заявил, что необходимо оттянуть войну с Германией до осени, поскольку для немецкого нападения тогда будет слишком поздно. Но, дескать, война с Германией «почти неизбежно» произойдет в 1942 г., причем в гораздо более благоприятных условиях. В зависимости от международной обстановки Красная Армия будет «либо ожидать немецкого нападения, либо должна захватить инициативу». Верт недвусмысленно подчеркивал, что вся его информация совпадала «в основных чертах, прежде всего в одном из важнейших пунктов» – в «убежденности Сталина, что война почти неизбежно разразится в 1942 г., причем русские должны по возможности захватить инициативу». Как будет показано, Сталин, очевидно, перенес сроки начала войны с 1942 г. на 1941 г.

Наконец, и биограф Сталина, генерал-полковник, профессор Волкогонов передал точными словами выступление Сталина, увенчавшееся «угрозами войны против Германии», тем самым уличив Безыменского во лжи и со своей стороны.[62] Согласно Волкогонову, Сталин был «на редкость откровенен и говорил многое из того, что составляло государственную тайну». Однако его язык развязала не столько искренность, сколько спиртное, согласно русской пословице: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Ведь, как сообщают свидетели, «в поздний час» он уже был сильно выпивший. Волкогонов обобщил выступление 5 мая 1941 г. следующим образом: «“Вождь” дал ясно понять: война в будущем неизбежна. Нужно быть готовыми к “безусловному разгрому германского фашизма”». «Война будет вестись на территории противника, и победа должна быть достигнута малой кровью.» Однако выступление 5 мая 1941 г., в котором Сталин вскрыл свои агрессивные намерения, означало лишь продолжение речи «товарища Сталина» от 13 января 1941 г. перед высокими войсковыми командирами и еще одной речи от 8 января 1941 г. перед высокими офицерами ВВС; обе были произнесены в ЦК и уже выдавали совершенно аналогичные мысли. Из захваченного дневника погибшего под Лохвицей майора НКВД (соответствует званию генерал-майора) Мурата из штаба 21-й армии можно почерпнуть некоторые их узловые положения.[63] Согласно записям, Сталин говорил о «культурном противнике» (то есть, в соответствии с тогдашней терминологией руководства Красной Армии, о Германии) и о «наступательных операциях», которые могут начаться, если иметь двукратное превосходство. «Двойное превосходство есть закон, более сильное еще лучше, – говорил Сталин 13 января 1941 г. – Игра приближается к военным действиям.» «Если 5000 самолетов всё разрушат, то можно попытаться пойти через Карпаты.» Весной 1941 г. в центре советских планов не раз оказывались Балканы. И то, как приблизительно задумывались эти действия, вскоре раскрыл советский полпред в Белграде.[64] «СССР отреагирует лишь в подходящий момент, – говорилось в его докладе весной 1941 г. – Воюющие державы все больше распыляют свои силы. Поэтому СССР выступит против Германии неожиданно. При этом СССР пересечет Карпаты, что послужит сигналом к революции в Венгрии. Из Венгрии советские войска вторгнутся в Югославию, пробьются к Адриатическому морю и отрежут Балканы и Ближний Восток от Германии.»

Сталин и советское руководство во все большей мере получали донесения о «нежелании немецкого народа вести войну», о «дезертирстве в немецкой армии», о «пораженческих настроениях в Вермахте».[65] «Если Германия бросится в войну с СССР, – говорили, якобы, немецкие солдаты, – то она будет разбита.» И еще: «Мы не хотим воевать, мы хотим домой». С «нарастанием пролетарских течений в Германии», казалось, вызревает тот «революционный кризис», о котором, как передает атмосферу в Москве сталинский биограф Волкогонов, «писала печать, вещало радио, утверждали теоретики». Генерал-полковник Волкогонов ссылается на распространенную тогда в Москве книгу «Первый удар» Шпанова,[66] отражавшую царившее в целом в Советском Союзе мнение, что «после сокрушительного удара Красной Армии в фашистской Германии на второй день вспыхнет восстание против нацистского режима». Для советской теории показательно, что такой «сокрушительный удар» не предполагал, например, немецкого нападения, а мог быть нанесен в любое время по собственному усмотрению. Академик Варга, особый любимец Сталина, заявил в своем выступлении в Военно-политической академии имени В.И. Ленина 17 апреля 1941 г., что как только в результате войны возникнет «революционный кризис», а «буржуазная власть» будет ослаблена и «пролетариат захватит власть в свои руки», «то Советский Союз должен будет пойти и пойдет на помощь пролетарской революции в других странах». «Советский народ не забывает о своем интернациональном долге перед мировым пролетариатом и всеми трудящимися капиталистических стран», – провозгласила «Советская Украина» уже 21 января 1941 г.[67] Стремление раздуть «пожар мировой революции» сочеталось здесь, как мы еще убедимся в другом месте, с советской жаждой завоеваний, прикрытой пропагандистским одеянием революционно-освободительной войны.

На этом фоне следует оценивать и выступление товарища Сталина на выпуске слушателей академий Красной Армии в Кремле 5 мая 1941 г., как оно передано в упомянутой «Краткой записи».[68] Подлинная цель рассуждений Сталина состояла в том, чтобы донести до выпускников и командного состава армии убежденность, что германский Вермахт не является непобедимым и может быть теперь разгромлен Красной Армией. Ведь та настолько изменилась за последние 3-4 года в отношении боевой техники танков, артиллерии и авиации, что вы, товарищи, «теперь вернетесь в ее ряды и не узнаете армии».

Решающим был не тот выделенный Безыменским пассаж сталинской речи (хотя и важный сам по себе), что «теперь наша армия насчитывает 300 дивизий», а то, что Сталин затем доверительно добавил[69] и о чем умалчивает Безыменский, а именно, что «из общего количества дивизий 1/3 – механизированные дивизии» и «из 100 дивизий 2/3 танковые дивизии и 1/3 мотострелковые дивизии», которые по вооружению и оснащенности также уже соответствовали немецким танковым дивизиям. Тем самым многократное превосходство, которого требовал Сталин 13 января 1941 г., однозначно имелось в наличии в танковом секторе, имевшем решающее значение для наступательных операций. Красная Армия обладала громадной боевой мощью бронированных ударных сил, которая позволяла ей вести обширные наступательные операции. То, что позднее выявились изъяны, например, в отношении командования механизированных корпусов, не имело значения для решений, принятых до 22 июня 1941 г.

Аналогичным образом обстояло дело в области авиации. «Мы имеем, – говорил Сталин, – в достаточном количестве и производим в массовом порядке самолеты, достигающие скорости 600-650 километров в час. Это первоклассные самолеты. В случае войны эти самолеты будут задействованы в первую очередь.» Напротив, как сообщал Сталин, немецкая армия «не имеет ни в отношении танков, ни в отношении артиллерии, ни в отношении самолетов ничего особенного». «Германская армия утратила вкус к дальнейшему улучшению военной техники», «кроме того, в германской армии возникли хвастливость, самоуспокоенность, зазнайство. Военная теория не прогрессирует, военная техника отстает не только от нашей, но Германию начинает обгонять в отношении авиации даже Америка».

Безыменский утаивает важнейший фрагмент мероприятия в Кремле, который передан в «Краткой записи» и представляет собой необычайное событие. Когда один генерал-майор танковых войск в поздний час провозгласил на банкете тост за мирную сталинскую внешнюю политику, произошло нечто неожиданное. Сталин поднялся в третий раз, чтобы выговорить генералу за его благожелательные слова, – доказательство того, что тот затронул решающий вопрос. Сталин сказал:

«Разрешите внести поправку.